Юрий Трифонов Время и место 1 Варианты самоопределения

Юрий Трифонов «Время и место» 1. Варианты самоопределения человека 2. Концепция человека и истории

Задача писателя – изображать людей во всех связях, какие существуют в мире. «Проходящее и вечное» 1970

Юрий Трифонов (1925– 1981) – один из крупнейших прозаиков второй половины XX столетия. Им были написаны произведения: Студенты (1950), Утоление жажды (1963), Отблеск костра (1965, документальноисторич. ), Нетерпение (1973), Старик (1978), Время и место (1981, опубл. посмертно), Исчезновение (неокончен, опубл. 1987); Обмен (1969), Предварительные итоги (1970), Долгое прощание (1971), Другая жизнь (1975), Дом на набережной (1976)

Написан: декабрь 1980 г. Опубликован: 1981 г. , журнал «Дружба народов» . «Время и место» последний законченный роман писателя. В нём выразилось стремление художника совместить лично пережитые биографические ценности с ценностями возможного другого авторитетного сознания, позволяющего вести рассказ о собственной духовной биографии. [3, стр. 29] В 2010 году в интервью радио «Эхо Москвы» жена Юрия Трифонова Ольга рассказала о вышедшем в этом же году 4 х томном собрании сочинений, в котором роман «Время и место» опубликован без цензурных правок.

Поэтика заглавия романа Заглавие романа «Время и место» перекликается с первыми восемью стихами третьей главы Экклезиаста, общий смысл которых можно свести к первым двум стихам: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом; время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру» . Человек включён в определенный хронотоп и не может пережить своё время место дважды, несмотря на несколько уровней существования героев, включая «существование в памяти» . От новеллы к новелле разворачивается фабульная ситуация, и человек оказывается втянут все в новые и новые «круги существования» , в которых исследуется человек в бытовой , социальной, исторической, экзистенциальной сферах.

время и место вашего рождения национальность были ли вы состояли ли вы ваше участие дата вашей смерти

Семантика эпиграфа Я-для-себя Стилизация эпиграфа под допрос. Вписывание человека в общую историю, верификация его существования на историческом, социальном и бытовом уровнях. Я-как-другой Мир воссоздается через призму памяти, и вопросы эпиграфа входят в новым качестве абстракции: «память как познание» . Самопознание и самоподтверждение осуществляются на экзистенциальном уровне.

Антипов во «времени и месте» тип героя, в котором максимально развёрнуто трифоновское понимание человека. Во первых, это цельный и вместе с тем дискретный герой, дробящийся на 13 ситуаций, в которых он развёрнут в романе. Это матрёшка, разворачиваемая и линейно и целостно: каждое пережитое героем состояние входит в состав его последующего. Конечная трансформация человека не может быть определена, пока он жив.

Структура романа Фабульно «Время и место» охватывает практически всю жизнь Антипова: от детства до старости. При этом его жизнь предстаёт в виде целой череды испытаний героя на «нравственную стойкость в условиях быстро меняющейся социальной и исторической реальности» . [4, стр. 144] Ю. В. Трифонов словно нанизывает на нитку одну жизненную ситуацию за другой, выявляя пути самоопределения героя не только в пределах отдельно взятой ситуации, но и в целом спектре «многообразных жизненных обстоятельств» [4, стр. 145]. Для чего это нужно Ю. В. Трифонову? Подвергая своего героя целому ряду испытаний, он обнаруживает его «способность определять свою этическую позицию во времени» [4, стр. 146]. И Антипов выдерживает эти испытания: он не теряет «нравственной определённости» , не выпадает из жизненного сценария, не теряет связи с ней самой – автор принимает его судьбу. Таким образом, организованный вокруг идеи испытания сюжет «Времени и места» «моделирует интуитивный тип экзистенциального самостояния (Антипов, Андрей)» . [4, стр. 146]

Андрей/ Саша Антипов Знакомство читателя с Сашей Антиповым происходит в главе «Пляжи тридцатых годов» , где разворачивается сцена купания дачных мальчишек в реке. Здесь представлена своеобразная инициация главного героя, который впервые вынужден совершить первый нравственный выбор: не убегать от грозящей опасности, исходящей от отца Чуни Поликарпыча: «Саша не умеет убегать, стоит как вкопанный» [1, стр. 204]. Но Саша не лишен чувства страха перед жизнью, он преодолевает его. Река – древний символ жизни. Именно в реке рождается и входит в жизнь экзистенциальный герой. В новелле «Переулок за Белорусским вокзалом» мы видим первый контакт Антипова (Я для себя) и Андрея (Я как другого) в романе, когда Андрей размышляет о личности Антипова: «Я долго не мог понять, а потом догадался – он был слишком похож на меня» [1, стр. 273]. Фабульно Андрей отказывается идти за картошкой, а Антипов соглашается, т. к. директор обещает отдать эту картошку Наде. Саша боится идти, но боится и не ходить, однако, под гнётом смешанных чувств: сочувствия, жалости и ответственности за другого, он всё же отправляется в пригород, где попадает в очередную историю.

Андрей/ Саша Антипов Андрей отстранен от существования: что бы ни происходило вокруг, он видит «главное» : они делают радиаторы для самолетов, а остальное неважно. Таково понимание истории Антиповым, как «чужих историй» , в которые он постоянно «вляпывается» (например, история с мешком картошки, выступлением в качестве эксперта в суде). В то время, как Андрей остаётся в стороне от этих событий. Антипов постоянно взаимодействует с другими людьми и их «разнонаправленными субъективными устремлениями и волями, требующими от него постоянного эстетического определения» . [4, стр. 135] У Антипова нет готового сценария поведения: в каждой новой «истории» ему приходится делать нравственный выбор заново. Так в главе «Тверской бульвар IV» отец Мирона предлагает Антипову выступить экспертом в суде по делу Двойникова, он долго не может принять решение, разрываясь между спорящими, так как с обеих сторон на него оказывают моральное давление.

Андрей/ Саша Антипов Внутренние моральные установки Антипова вступают в противоречие. Он вдруг понимает, что эталонной ценностной установки не существует. Подобная ситуация выбора усугубляет противоречие этих внутренних ценностных доминант детерминируемых этим экзистенциальным выбором, и вынуждает героя выстраивать собственную эстетическую систему, предопределяющую его поступок «как форму реального воздействия на окружающий мир» . [4, стр. 135] В новелле «Конец зимы» в эпизоде с подготовкой к аборту показан наиболее кризисный для героя момент: ценой нравственного выбора Антипова становится жизнь его ещё не рождённого ребёнка и боль, которую причинят его любимой женщине. Категория любви к другому как сочувствия зачастую для Саши является ключевой, определяющей его выбор. Страх за другого, способность ощутить его боль являются спасительными для героя: он понимает, что материальные трудности временны, а любовь ощущается им как духовное чувство.

Андрей/ Саша Антипов Во «Времени и месте» в акт автокоммуникации включаются три типа сознания: безымянный автор, ведущий рассказ о жизни Антипова, Антипов и Андрей. Открывая некоторые подробности своей жизни ( «Тверской бульвар I» ), безымянный автор входит в роман как частный человек. Сопровождая героя на всех этапах его жизни, безымянный автор обладает недоступной Антипову позицией и тем избытком видения, который позволяет ему вести рассказ о жизни героя. Однако в целом романа безымянный автор не является носителем последней истины. Позиция Андрея, на первый взгляд, далеко отстоит от позиции героя и безымянного автора. Но особенности движения повествования романа открывают особую связь всех трёх сознаний. Движение повествования в романе организуется с двух крайних полюсов человеческой жизни: от юности к старости, к обретению духовной зрелости (Антипов) и от старости к юности (Андрей). [3, стр. 159 160] Голоса Антипова и Андрея – две ипостаси голоса автора частного человека, который наравне с голосами других персонажей подвергается завершающей коррекции автора как творца художественного целого. [3, стр. 161]

Синдром Никифорова Роман Антипова о писателе, пишущем роман о писателе, собирающем материалы для романа еще об одном писателе (своего рода мета фора иллюзорности «дочерпывания» , воплощающего тем не ме нее цель и смысл литературного труда), этот роман под названи ем «Синдром Никифорова» не удается Антипову именно пото му что упущено главное: «если есть великая радость, значит, , были великие страдания» . Оказывается, постижение внутренних связей человека с окружающей его жизнью в их целостности и полноте невозможно вне страдания. Недаром учитель Антипова несчаст ный писатель Киянов так и говорит: «Лите ратура — это страдание» . Только пройдя через страдание, только оплатив полной мерой боли утраченные уже любовь, семейный лад, литературное благополучие, поднимается Антипов до оправдания своего времени и места, а в сущности, до осознания внут ренней связи всего прожитого. [5]

История в романе История фиксируется в повествовании разве что упоминанием каких то дат, событий, фактов, случайно брошенных фраз: «Отец уехал на маневры… Отец Саши не вернулся из Киева никогда» ; выкрик во время детской ссоры: «У вас весь участок шпионский» ; «В начале сорок шестого года к Антипову приехала мать, которой он не видел восемь лет» ; «ноябрь сорок третьего, канун праздника, освобожден Киев, по этому поводу в Москве салют» ; «тот леденящий март…» и вереницы людей к Дому Союзов; запись « 14 августа 1957» в дневнике писателя Киянова о возвращении его друга Михаила Тетерина; последняя дата в романе — «осень 1979 года» . Эти даты и факты говорят об очень многом — и прежде всего о том, что события жизни Антипова приходятся на самое драматическое время: разгул Большого Террора, испытания Отечественной войны, послевоенная эпидемия идеологических кампаний и судебных процессов, суматоха «оттепели» . Однако парадокс в том, что в сознании главного героя эти столь значительные исторические события проходят как то вскользь, они проговариваются словно бы между прочим, нивелируясь в общем потоке повседневной суеты. Что это? Дефект сознания героя и его современников, не способных видеть дальше собственного носа и не умеющих почувствовать значимость происходившего? Или — может быть, та истинная иерархия ценностей жизни, которую мы давно подменили риторическими абстракциями? [5].

История в романе Антипов не возвышает бытовое над историческим, не считает частную жизнь, которую Розанов называл тем, что «даже общее религии» , спасением человека: «Частная жизнь Розанова была бы, он чуял, спасением, но ветер извне стучал в окна, стены содрогались, скрипела кровля. И сам Розанов под конец жизни был сокрушен ураганом — частная жизнь не защитила» [1. – стр. 408]. Антипов уравнивает их — частную жизнь и социальную историю, но в этом уравнении история есть составляющее роковых обстоятельств, которые окружают человека и вынуждают каждый раз совершать выбор, а частная жизнь это то, во имя чего человек совершает выбор — это естество человека, чувство земного существования, чувство бытия, это то, что он оберегает от грубых вмешательств извне. Но уберечь не может — невозможно уберечь. Эта коллизия неизбывна, ее развязкой становится только смерть. Именно в этой системе отсчета уравниваются малое и великое, сиюминутное и вечное, бытовое и историческое. Это равенство не годится для тиражирования — так у каждого по своему, но так у всех без исключения. Это совершенно новая модель мира. Ее можно было бы назвать релятивистской, если бы не осердеченность страданием как главный критерий подлинности связей, возникающих по горизонтали. Эта модель мира, в сущности, отменяет привычные формы вертикальной телеологии — от социалистической до религиозной, и в то же время она не оставляет человека в одиночестве и пустоте псевдобытия. [5].

Киянов (Костин)/ Тетерин Трифонов, верный идее показать человека во всех возможных связях, создает учителя Антипова Бориса Георгиевича Киянова (Костина). До личного знакомства в Литинституте их связывают незримые нити через Татьяну Робертовну подругу тетки Антипова. Если у Антипова 13 ситуаций выбора, то Киянов делает решающий выбор однажды. В эпизоде с пьесой, которую Тетерин и Киянов написали вместе, после ареста Тетерина Киянов убрал его имя, сделав себя единоличным автором. Это спасло пьесу от снятия и она достаточно успешно шла в театрах. Но впоследствии оказывается, что Киянов убрал имя Тетерина из авторов по просьбе самого Тетрина, он долго колебался и не мог решиться на это, однако, все же уступил давлению жены, половину гонорара честно отправил Татьяне Робертовне, да еще и сохранил на даче и «Звезду полынь» , и другие книги Миши Тетерина, которые были изъяты. «В целой Москве не могу найти, и в библиотеках нет, представляешь, конфуз? Писатель жив, а книги исчезли. Обычно наоборот: книги живы, а писатель исчез» . [1. – стр. 377]. Киянов всю жизнь мучился виной перед Тетериным, а в обстановке всеобщих реабилитаций, когда он вдруг стал предателем, ему было важно удостовериться у другого Тетерина, в том, что он сделал все правильно, как того требовали те время и место.

Киянов (Костин)/ Тетерин Киянов и Тетерин после его возвращения из небытия встречаются у памятника Пушкину, беседуют и Киянов понимает, что от его друга Тетерина мало что осталось – это другой человек, переживший свои воспоминания. «Киянов спросил: «Помнишь, ты просил снять фамилию с пьесы, а деньги посылать Татьяне? » — «Когда? — хрипел Тетерин. — Не помню…» — «Ты прибежал ко мне ночью!» — «Ни черта не помню… Забыл, Боря…» — «Как же ты мог!» — тихо воскликнул Киянов. «Не помню, — ухмылялся, мотая седой башкой, Тетерин. — Честно тебе скажу, не помню» » . [1. – стр. 378]. Практически сразу после этого разговора Киянов умирает, «по ошибке приняв большую дозу веронала, которым вообще то злоупотреблял» . [1. – стр. 378]. На похоронах Киянова «очень плакал его старый друг Тетерин, ему не давали слова, он был пьян, <…> орал непристойно» . [1. – стр. 378]. Может быть, Киянов все таки посмертно обрел свидетельство о своей невиновности от Другого, от Тетерина.

1. 2. 3. 4. 5. Источники: Юрий Трифонов. Время и место/ сб. Вечные темы. – М. : Советский писатель, 1985. – 640 с. Библия. Книги Священного Писания, Ветхого и Нового Завета. Синодальный перевод 1876 г. – М. : российское Библейское общество, 1995. – 1037 с. Суханов В. А. Романы Ю. Трифонова как художественное единство. – Томск: Изд во Томск. ун та, 2001. – 322 с. Суханов В. А. Проблема самоопределения человека в романах Ю. Трифонова/ Русская литература в XX веке: имена, проблемы, культурный диалог. Сб. памяти проф. Н. Н. Киселева. / ред. А. П. Казаркин, Т. Л. Рыбальченко. – Томск: Изд во Томск. ун та, 1999. – 162 с. «Преодоление истории» : роман «Время и место» , новеллистический цикл «Опрокинутый дом. Лейдерман Н. Л. и Липовецкий М. Н. /Современная русская литература: 1950— 1990 е годы: Т. 2. – [электронный ресурс]: Литературное место (Літературне місто). – элетрон. дан. – Украина, 1 февраля 2012. URL: http: //litmisto. org. ua/? p=3754. – (дата обращения: 17. 04. 12).