Учение Платона об идеях Гносеология

• • Учение Платона об идеях. Гносеология Платона. Этика Платона. Критика неподлинного знания (докса) у Парменида и Платона • Космология Эмпедокла и Платона • Учение о душе у Платона

Прекрасно сказано, Кефал, но вот это самое — справедливость: считать ли нам ее - попросту честностью и отдачей взятого в долг, - или же одно и то же действие бывает подчас справедливым, а подчас и несправедливым?

- Я приведу такой пример: если кто получит от своего друга оружие, когда тот был еще в здравом уме, а затем, когда тот сойдет с ума и потребует свое оружие обратно, его отдаст, в этом случае всякий сказал бы, что отдавать не следует и несправедлив тот, кто отдал бы или пожелал бы честно сказать всю правду человеку, впавшему в такое состояние. Стало быть, не это определяет справедливость: говорить правду и отдавать то, что взял.

• Стало быть, не это определяет справедливость: говорить правду и отдавать то, что взял.

• Справедливость как воздаяние должного каждому человеку Выходит, что Симонид дал лишь поэтическое, смутное определение того, что такое справедливость, вложив в него, как кажется, тот смысл, что справедливо было бы воздавать каждому надлежащее, — а это он назвал должным.

• что чему надо уметь назначать — конечно, должное и надлежащее, — чтобы оправдалось имя искусства врачевания? " — Ясно, что телу — лекарства, пищу, питье. • — А что чему надо придать — должное и надлежащее, чтобы выказать поварское искусство? — Вкус — приправам.

• — А что кому надо воздать, чтобы такое искусство заслужило название справедливости? • — Если следовать тому, Сократ, что было сказано ранее, то это будет искусство приносить друзьям пользу, а врагам причинять вред.

• — Значит, творить добро друзьям и зло врагам

• Кто всего более способен творить добро своим друзьям, если они заболеют, и зло — своим врагам? — Врач. — А мореплавателям среди опасностей мореходства? — Кормчий. • — Как же обстоит дело с тем, кто справедлив? Какими действиями и в какой области он всего способнее принести пользу друзьям и повредить врагам? На войне, помогая сражаться, мне кажется. • — Прекрасно. Но, дорогой мой Полемарх, тем, кто не болен, врач не нужен. — А кто не на море, тому не нужен и кормчий. Значит, кто не воюет, тем не нужен и справедливый человек?

• Так справедливость нужна и в мирное время? • — Нужна. • — А земледелие тоже? Или нет? — Да, тоже. — Чтобы обеспечить урожай? — Да. • — И разумеется, нужно также сапожное дело? — Да. — Чтобы снабжать нас обувью, скажешь ты, как думаю. — Конечно. • — Так что же? Для какой надобности и для приобретения чего, по-твоему, нужна в мирное время справедливость? — Она нужна в делах, Сократ. • — Под делами ты понимаешь совместное участие в чем-нибудь или нет? — Именно совместное участие. • — Будет ли хорошим и полезным участником в игре в шашки тот, кто справедлив, или же тот, кто умеет играть?

• Когда надо сообща распорядиться серебром или золотом, бывают ли случаи, чтобы справедливый человек был полезнее других? • — Бывают, Сократ. Это когда надо отдать их на хранение или сбережение. • — То есть, по твоим словам, когда они лежат без употребления?

• — Значит, когда деньги бесполезны, тогда-то и полезна справедливость? • И чтобы хранить садовый нож, полезна справедливость в общественном и в частном быту, а для пользования им требуется уменье виноградаря? • — Пожалуй, ты скажешь, что когда нужно хранить щит и лиру и в то же время ими не пользоваться, справедливость полезна, а когда нужно пользоваться, тогда полезно уменье тяжело вооруженного пехотинца и музыканта.

• — И во всем остальном так: справедливость при пользовании чемнибудь не полезна, а при не пользовании полезна?

• Давай рассмотрим вот что: кто мастер наносить удары в кулачном бою или в каком другом, тот, не правда ли, умеет и уберечься от них? • — А кто способен уберечься в укрыться от болезни, тот еще гораздо более способен довести до болезненного состояния другого? • И воинский стан тот лучше оберегает, кто способен также проникнуть тайком в замыслы неприятеля и предвосхитить его действия? • — Значит, тот горазд беречь, кто способен и плутовать. • — Значит, если справедливый человек способен сохранить деньги, то он способен и похитить их. • — По крайней мере к этому приводит наше рассуждение. • — Значит, справедливый человек оказывается какимто вором.

• — Однако вот на чем я все еще настаиваю: приносить пользу друзьям и вредить врагам — это и будет справедливость. • — А кто, по-твоему, друзья: те ли, кто кажутся хорошими людьми, или же только те, кто на самом деле таковы, хотя бы такими и не казались? То же и насчет врагов. • — Естественно быть другом тому, кого считаешь хорошим, и отворачиваться от плохих людей. • — Разве люди не ошибаются в этом? Многие кажутся им хорошими, хотя на деле не таковы, и наоборот.

• Но тогда будет справедливым приносить пользу плохим людям, а хорошим вредить? • — Оказывается, что так. • — А между тем хорошие люди справедливы, они не способны на несправедливые поступки. • — Это правда. • — По твоим же словам, было бы справедливо причинять зло тем, кто не творит несправедливости.

• Значит, справедливому человеку свойственно наносить вред кое-кому из людей? • — Да, конечно, надо вредить плохим людям и нашим врагам. • — А кони, если им нанести вред, становятся лучше или хуже? — Хуже. — В смысле достоинств собак или коней? • — А про людей, друг мой, не скажем ли мы, что и они, если им нанесен вред, теряют свои человеческие достоинства? — Конечно. • — Но справедливость разве не достоинство человека? — Это уж непременно. • — И те из людей, друг мой, кому нанесен вред, обязательно становятся несправедливыми?

• А разве могут музыканты посредством музыки сделать кого-либо немузыкальным? — Это невозможно. • — А наездники посредством езды отучить ездить? — Так не бывает.

• А справедливые люди посредством справедливости (разве могут) сделать кого-либо несправедливым? Или вообще: могут ли хорошие люди с помощью своих достоинств сделать других негодными? • — Но это невозможно!

• ты сам отвечай и скажи, что ты считаешь справедливым. Да не вздумай мне говорить, что это • — должное, или что это • — полезное, • или целесообразное, • или прибыльное, • или пригодное

О справедливости как выгоде сильнейшего • Разве ты не знаешь, что в одних государствах строй тиранический, в других — демократический, в третьих — аристократический? Устанавливает же законы всякая власть в свою пользу: демократия — демократические законы, тирания — тиранические, так же и в остальных случаях.

• Установив законы, объявляют их справедливыми для подвластных — это и есть как раз то, что полезно властям, а преступающего их карают как нарушителя законов и справедливости. Так вот я и говорю, почтеннейший Сократ: во всех государствах справедливостью считается одно и то же, а именно то, что пригодно существующей власти. А ведь она — сила, вот и выходит, если кто правильно рассуждает, что справедливость — везде одно и то же: то, что пригодно для сильнейшего.

• Так подумай и о том, что ты ведь признал справедливым выполнять также и то, что идет во вред властям и вообще тем, кто сильнее: когда власти неумышленно предписывают что-нибудь самим себе во вред, ты все-таки утверждаешь, что справедливым будет выполнять их предписания. В этом случае, премудрый Фрасимах, разве дело не обернется непременно таким образом, что справедливым будет выполнять как раз противоположное тому, что ты говоришь? Ведь здесь подчиненным предписывается выполнять то, что вредно сильнейшему.

• для человека несправедливого, но снискавшего себе славу справедливости, жизнь, как утверждают, чудесна. Следовательно, видимость, как объясняют мне люди мудрые, пересиливает даже истину и служит главным условием благополучия

• А для любого искусства пригодно ли чтонибудь иное, кроме своего собственного наивысшего совершенства? • — Что ты имеешь в виду? • — Вот что: если бы меня спросили, довлеет ли наше тело само себе или же оно нуждается еще в чем-нибудь, я бы ответил: "Непременно нуждается". Потому-то и найдены теперь способы врачевания, что тело у нас несовершенно, а раз оно таково, оно само себе не довлеет. Для придачи телу того, что ему пригодно, потребовалось искусство. Как, по-твоему, верно я говорю или нет?

• Разве несовершенно само искусство врачевания? Бывает ли вообще нужно дополнять любое искусство еще какимнибудь положительным качеством, как глаза — зрением, а уши — слухом? Нужно ли поэтому к любому искусству добавлять еще какое-нибудь другое искусство, которое решало бы, что пригодно для первого и чем его надо восполнить? Разве в самом искусстве скрыто какое-то несовершенство и любое искусство нуждается еще в другом искусстве, которое обсуждало бы, что полезно тому, первому?

• А для этого обсуждающего искусства необходимо в свою очередь еще другое подобного же рода искусство и так до бесконечности?

• Или же всякое искусство само по себе решает, что для него пригодно? Или же для обсуждения того, что исправит его недостатки, ему не требуется ни самого себя, ни другого искусства? Ведь у искусства не бывает никакого несовершенства или погрешности и ему не годится изыскивать пригодное за пределами себя самого. Раз оно правильно, в нем нет ущерба и искажений, пока оно сохраняет свою безупречность и целостность. Рассмотри это в точном, установленном тобой смысле слова — так это будет или по-другому?

• Следовательно, Фрасимах, и всякий, кто чем-либо управляет, никогда, поскольку он управитель, не имеет в виду и не предписывает того, что пригодно ему самому, но только то, что пригодно его подчиненному, для которого он и творит. Что бы он ни говорил и что бы ни делал, всегда он смотрит, что пригодно подчиненному и что тому подходит.

Несправедливость выгоднее справедливости • Допустим, дорогой мой, что кто-нибудь несправедлив, допустим, что он может совершать несправедливые поступки либо тайно, либо в борьбе, — все же это меня не убеждает, будто несправедливость выгоднее справедливости.

• не потому ли мы отличаем одно искусство от другого, что каждое из них имеет свое назначение

• После того как мы оба признали, что справедливость — это добродетель и мудрость, а несправедливость — порочность и невежество, я сказал:

• Теперь же, раз справедливость — это мудрость и добродетель, легко, думаю я, обнаружится, что она и сильнее несправедливости, раз та не что иное, как невежество.

• Если ли то, что мы чтим и само по себе, и ради его последствий? Например, разумение, зрение, здоровье и все ценное для нас по обеим этим причинам считаешь ли ты благом? — Да. • — А не замечаешь ли ты еще и какого-то третьего вида блага, к которому относятся упражнения тела, пользование больных, лечение и прочие прибыльные занятия? Мы признали бы, что они тягостны, хотя нам и полезны. Вряд ли мы стали бы ими заниматься ради них самих, но они оплачиваются и дают разные другие преимущества.

• Я-то полагаю, что (должен быть отнесен третьему виду блага - к самому прекрасному, который и сам по себе, и по своим последствиям должен быть ценен человеку, если тот стремится к счастью.

• Говорят, что творить несправедливость обычно бывает хорошо, а терпеть ее — плохо. Поэтому, когда люди отведали и того и другого, то есть и поступали несправедливо, и страдали от несправедливости, тогда они, раз уж нет сил избежать одной и придерживаться другой, нашли целесообразным договориться друг с другом, чтобы и не творить несправедливости, и не страдать от нее. Отсюда взяло свое начало законодательство и взаимный договор. Установления закона и получили имя законных и справедливых — вот каково происхождение и сущность справедливости

• Справедливость же лежит посреди между этими крайностями, и этим приходится довольствоваться, но не потому, что она благо, а потому, что люди ценят ее из-за своей собственной неспособности творить несправедливость

• справедливость относится к величайшим благам, которыми стоит обладать и ради проистекающих отсюда последствий, и еще более ради них самих, — таковы зрение, слух, разум, здоровье и разные другие блага, подлинные по самой своей природе, а не по мнению людей, — то вот эту сторону справедливости ты и отметь похвалой: скажи, что она сама по себе помогает человеку, если он ее придерживается, несправедливость же, напротив, вредит.

покажи нам не только, что справедливость лучше несправедливости, но и какое действие производит в человеке присутствие той или другой самой но себе — все равно, утаилось ли это от богов и людей, или нет, — и почему одна из них — благо, а другая — зло.

• Разве бог не благ по существу и разве не это нужно о нем утверждать? • — Но ведь никакое благо не вредоносно, не так ли? — А то, что не вредоносно, разве вредит? — А то, что не вредит, творит разве какое-нибудь зло? — А то, что не творит никакого зла, не может быть и причиной какого-либо зла? — Так что же? Благо — полезно? • — Да, • — Значит, оно — причина правильного образа действий? — Значит, благо—причина не всяких действий, а только правильных? В зле оно неповинно. • — Безусловно. • — Значит, и бог, раз он благ, не может быть причиной всего вопреки утверждению большинства. Он причина лишь немногого для людей, а во многом он неповинен: ведь у нас гораздо меньше хорошего, чем плохого. Причиной блага нельзя считать никого другого, но для зла надо искать какие-то иные причины, только не бога.

• Когда мы говорим «человек вожделеет к тому-то» , скажем ли мы, что он вожделеет ко всему этому виду предметов или же к одним из них – да, к другим – нет?

• Раз прекрасное противоположно безобразному, значит, это две разные вещи. Но раз это две вещи, то каждая из них – одна? То же самое можно сказать о справедливом и несправедливом, хорошем и плохом и обо всех других видах: каждое из них – одно, но кажется множественным, проявляясь повсюду во взаимоотношениях, а также в сочетании с различными действиями и телами.

• Кто любит слушать и смотреть, те радуются прекрасным звукам, краскам, очертаниям и всему производному от этого, но их духовный взор не способен видеть природу красоты самой по себе и радоваться ей.

• Скажи нам, тот, кто познает, познает нечто или ничто – нечто. Нечто существующее или несуществующее? Существующее. • А если с чем-нибудь дело обстоит так, что оно то существует, то не существует, разве оно не находится посредине между чистым бытием и тем, что вовсе не существует?

• Так как познание направлено на существующее, а незнание направлено на несуществующее, то для того, что направлено на среднее между ними обоими, надо искать нечто среднее между незнанием и знанием, если только встречается нечто подобное. Знание по своей природе направлено на бытие с целью постичь, каково оно.

• О способностях мы скажем, что они представляют собой некий род существующего; благодаря им мы можем то, что можем… Я не усматриваю у способностей ни цвета, ни очертания и вообще никаких свойственных другим вещам особенностей, благодаря которым я их про себя различаю. В способности я усматриваю лишь то, на что она направлена и каково ее воздействие

• философы — это люди, способные постичь то, что вечно тождественно самому себе, а другие этого не могут и застревают на месте, блуждая среди множества разнообразных вещей, и потому они уже не философы, то спрашивается, кому из них следует руководить государством?

• Относительно природы философов нам надо согласиться, что их страстно влечет к познанию, приоткрывающему им вечно сущее и не изменяемое возникновением и уничтожением бытие, о котором мы говорили.

• как, по-твоему, истина сродни несоразмерности или соразмерности? • — Соразмерности • — Значит, кроме всего прочего требуется и соразмерность, и прирожденная тонкость ума, своеобразие второго делало бы человека восприимчивым к идее этого сущего

• человек, имеющий прирожденную склонность к знанию, изо всех сил устремляется к подлинному бытию? Он не останавливается на множестве вещей, лишь кажущихся существующими, но непрестанно идет вперед, и страсть его не утихает до тех пор, пока он не коснется самого существа каждой вещи тем в своей душе, чему подобает касаться таких вещей, а подобает это родственному им началу. Сблизившись посредством него и соединившись с подлинным бытием, породив ум и истину, он будет и познавать, и поистине жить, и питаться, и лишь таким образом избавится от бремени, но раньше — никак

Но, дорогой мой, мера в таких вещах, если она хоть сколько-нибудь отстает от действительности, уже не будет в надлежащей степени доказательной…что такое это важнейшее знание и о чем оно, как ты считаешь? Или, ты думаешь, тебя отпустят, не задав этого вопроса?

Ты часто уже слышал: идея блага— вот , это самое важное знание; ею обусловлена пригодность и полезность справедливости и всего остального. Ты и сейчас почти наверное знал, что я именно так скажу и вдобавок, что идею эту мы недостаточно знаем. А коль скоро не знаем, то без нее, даже если у нас будет наибольшее количество сведений обо всем остальном, уверяю тебя, ничто не послужит нам на пользу: это вроде того как приобрести себе какую-нибудь вещь, не думая о благе, которое она принесет.

— Но ведь ты знаешь, что, по мнению большинства, благо состоит в удовольствии, а для людей более тонких — в понимании? И знаешь, мой Друг, те, кто держится этого взгляда, не в состоянии указать, что представляет собой это понимание, но в конце концов бывают вынуждены сказать, будто оно есть понимание того, что хорошо.

• Что же? Те, кто определяет благо как удовольствие, меньше ли исполнены заблуждений? Разве им не приходится признать, что бывают дурные удовольствия? • — И даже очень дурные. • — Выходит, думаю я, что они признают, будто благо и зло — одно и то же. Разве нет?

— Далее. Разве не ясно и это: в качестве справедливого и прекрасного многие выбрали бы то, что кажется им таким, хотя бы оно и не было им на самом деле, и соответственно действовали бы, приобретали и выражали бы свои мнения; что же касается блага, здесь никто не довольствуется обладанием мнимого, но все ищут подлинного блага, а мнимым всякий пренебрегает.

— Я думаю, что справедливость и красота, если неизвестно, в каком отношении они суть благо, не найдут для себя достойного стража в лице человека, которому это неведомо. Да, я предвижу, что без этого никто и не может их познать.

— Как? Разве ты не замечал, что все мнения, не основанные на знании, никуда не годятся? Даже лучшие из них и те слепы. Если у людей бывают какието верные мнения, не основанные на понимании, то чем они, по-твоему, отличаются от слепых, которые правильно идут по дороге?

— что такое благо само по себе, это мы пока оставим в стороне, потому что, мне кажется, оно выше тех моих мнений, которых можно было достигнуть при нынешнем нашем размахе. А вот о том, что рождается от блага и чрезвычайно на него походит, я охотно поговорил бы, если вам угодно, а если нет, тогда оставим и это.

— Мы считаем, что есть много красивых вещей, много благ и так далее, и мы разграничиваем их с помощью определения. — А также, что есть прекрасное само по себе, благо само по себе и так далее в отношении всех вещей, хотя мы и признаем, что их много. А что такое каждая вещь, мы уже обозначаем соответственно единой идее, одной для каждой вещи.

— А ты взгляни на это вот как: чтобы слуху слышать, а звуку звучать, требуется ли еще нечто третье, да так, что когда оно отсутствует, ничто не слышится и не звучит?

— Зрение ни само по себе, ни в том, в чем оно, возникает, — мы называем это глазом — не есть Солнце. — Значит, и Солнце не есть зрение. Хотя оно — причина зрения, но само зрение его видит. — Вот и считай, что я утверждаю это и о том, что порождается благом, — ведь благо произвело его подобным самому себе.

чем будет благо в умопостигаемой области по отношению к уму и умопостигаемому, тем в области зримого будет Солнце по отношению к зрению и зрительно постигаемым вещам.

— Считай, что так бывает и с душой: всякий раз, когда она устремляется туда, где сияют истина и бытие, она воспринимает их и познает, а это показывает ее разумность. Когда же она уклоняется в область смешения с мраком, возникновения и уничтожения, она тупеет, становится подверженной мнениям, меняет их так и этак, и кажется, что она лишилась ума.

— Так вот, то, что придает познаваемым вещам истинность, а человека наделяет способностью познавать, это ты и считай идеей блага — причиной знания и познаваемости истины. Как ни прекрасно и то и другое — познание и истина, но если идею блага ты будешь считать чем-то еще более прекрасным, ты будешь прав.

Как правильно было считать свет и зрение солнцеобразными, но признать их Солнцем было бы неправильно, так и здесь: правильно считать познание и истину имеющими образ блага, но признать какое-либо из них самим благом было бы неправильно: благо по его свойствам надо ценить еще больше.

— Считай, что и познаваемые вещи могут познаваться лишь благодаря благу; оно же дает им и бытие, и существование, хотя само благо не есть существование, оно — за пределами существования, превышая его достоинством и силой.

— Один раздел умопостигаемого душа вынуждена искать на основании предпосылок, пользуясь образами из получившихся у нас тогда отрезков и устремляясь поэтому не к началу, а к завершению. Между тем другой раздел душа отыскивает, восходя от предпосылки к началу, такой предпосылки не имеющему. Без образов, какие были в первом случае, но при помощи самих идей пролагает она себе путь

— Но ведь когда они вдобавок пользуются чертежами и делают отсюда выводы, их мысль обращена не на чертеж, а на те фигуры, подобием которых он служит. Выводы свои они делают только для четырехугольника самого по себе и его диагонали, а не для той диагонали, которую они начертили. Так и во всем остальном. То же самое относится к произведениям ваяния и живописи: от них может падать тень, и возможны их отражения в воде, но сами они служат лишь образным выражением того, что можно видеть не иначе как мысленным взором.

— Вот об этом виде умопостигаемого я тогда и говорил: душа в своем стремлении к нему бывает вынуждена пользоваться предпосылками и потому не восходит к его началу, так как она не в состоянии выйти за пределы предполагаемого и пользуется лишь образными подобиями, выраженными в низших вещах, особенно в тех, в которых она находит и почитает более отчетливое их выражение.

— Пойми также, что вторым разделом умопостигаемого я называю то, чего наш разум достигает с помощью диалектической способности. Свои предположения он не выдает за нечто изначальное, напротив, они для него только предположения, как таковые, то есть некие подступы и устремления к началу всего, которое уже не предположительно. Достигнув его и придерживаясь всего, с чем оно связано, он приходит затем к заключению, вовсе не пользуясь ничем чувственным, но лишь самими идеями в их взаимном отношении, и его выводы относятся только к ним.