оль Гог. В. М
ор Авт тації: езен пр ок лен Хме ина ент Вал івна Як Горо днян ська ЗОШ І-ІІІ ст. № 2 2012
Н. В. Гоголь
Знаю, что моё имя после меня будет счастливее меня, и потомки тех же земляков моих, может быть, с глазами, влажными от слёз, произнесут примирение моей тени.
Н. В. Гоголю – лет Стоит произнести имя Гоголя, как сразу вспоминаются и "чудный Днепр", и "пренеприятнейшее известие", и камин, в котором сгорает рукопись второго тома "Мертвых душ". И еще печальные слухи о сумасшествии великого писателя.
Великолепная «украинская» проза Николая Васильевича Гоголя сделала его одним из самых заметных российских писателей. Блистательное знание души Малороссии, любовь к живущим там людям, тонко прочувствованный аромат сказочного мира, существующего совсем рядом с миром реальным — все это делает его знаменитые «Вечера на хуторе близ Диканьки» одним из самых любимых литературных произведений XIX века.
«Вечера на хуторе близ Диканьки» – бессмертный шедевр великого русского писателя.
Восторженно принятая современниками (так, например, А. С. Пушкин писал: «Сейчас прочел «Вечера на хуторе близ Диканьки» . Они изумили меня. Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами, какая поэзия. Какая чувственность! Все это так необыкновенно в нашей литературе, что я доселе не образумился…» ), эта книга и сегодня остается одним из любимейших читателями произведений писателя.
"Вечера на хуторе близ Диканьки" принесли писателю первую славу не только из-за малороссийского своеобразия. Красочное и детальное описание блюд украинской кухни, почти незнакомой русскому читателю, тоже сыграло не последнюю роль. "Ночь перед Рождеством" читали с ужасом и упоением. Чего стоят одни только галушки, которые, если помните, нырнув сначала в сметану, сами прыгали Пацюку в рот. Жуй да проглатывай – мечта!
В первые годы своей петербургской жизни Николай Васильевич нередко тосковал по хлебосольному родительскому дому – в имении Васильевка никому не отказывали в куске хлеба и кружке кваса, а то и в чарке горилки. Квасов готовилось великое множество: на сухарях, фруктовом отваре или ягодном соке. Особенно любил Никоша грушевый квас, о котором позже писал: "Игра как у шампанского, а газ так и шибанул… Нектар!"
Гоголь был активным собирателем украинских народных песен. Переписывал сотни песен с различных печатных и других источников. Эти песни составляли основу духовности Гоголя. Они, по Гоголю, — живая история украинского народа.
«Моя радость, жизнь моя! песни! Как я вас люблю! — писал Гоголь Максимовичу в ноябре 1833 года. — Что все черствые летописи, в которых я теперь роюсь, перед этими звонкими, живыми летописями!. . . »
В наибольшей мере украинские песни, думы, легенды, сказки, предания, получили свое отражение в поэтических «Вечерах на хуторе близ Диканьки» . Они послужили и материалом для сюжетов, и использовались в качестве эпиграфов, вставок. В «Страшной мести» ряд эпизодов по своему синтаксическому строю, по своей лексике очень близок к народным думам, былинам.
Любовь к песням народа — это и любовь к самому народу, к его прошлому, так красиво, богато и неповторимо запечатленному в народном творчестве. Любовь эту, любовь к родине, напоминающую любовь матери к своему ребенку вперемешку с чувством гордости за его красоту, и силу, и неповторимость — разве можно выразить ее лучше, чем это сказал в своих поэтических, волнующих строках из «Страшной мести» Николай Васильевич Гоголь?
Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои. Ни зашелохнет, ни прогремит. Глядишь, и не знаешь, идет или не идет его величавая ширина, и чудится, будто весь вылит он из стекла, и будто голубая зеркальная дорога, без меры в ширину, без конца в длину, реет и вьется по зеленому миру.
Любо тогда и жаркому солнцу оглядеться с вышины и погрузить лучи в холод стеклянных вод, и прибрежным лесам ярко отсветиться в водах. Зеленокудрые! они толпятся вместе с полевыми цветами к водам и, наклонившись, глядят в них и не наглядятся, и не налюбуются светлым своим зраком, и усмехаются к нему, и приветствуют его, кивая ветвями. В середину же Днепра они не смеют глянуть: никто, кроме солнца и голубого неба, не глядит в него.
Редкая птица долетит до середины Днепра. Пышный! ему нет равной реки в мире.
Чуден Днепр и при теплой летней ночи, когда все засыпает, и человек, и зверь, и птица; а бог один величаво озирает небо и землю, и величаво сотрясает ризу.
От ризы сыплются звезды. Звезды горят и светят над миром, и все разом отдаются в Днепре. Всех их держит Днепр в темном лоне своем. Ни одна не убежит от него; разве погаснет на небе. Черный лес, унизанный спящими воронами, и древле разломанные горы, свесясь, силятся закрыть его хотя длинною тенью своею — напрасно!
Нет ничего в мире, что бы могло прикрыть Днепр. Синий, синий ходит он плавным разливом и середь ночи, как середь дня, виден за столько вдаль, за сколько видеть может человечье око. Нежась и прижимаясь ближе к берегам от ночного холода, дает он по себе серебряную струю; и она вспыхивает, будто полоса дамасской сабли; а он, синий, снова заснул. Чуден и тогда Днепр, и нет реки, равной ему в мире!
Когда же пойдут горами по небу синие тучи, черный лес шатается до корня, дубы трещат, и молния, изламываясь между туч, разом осветит целый мир — страшен тогда Днепр! Водяные холмы гремят, ударяясь о горы, и с блеском и стоном отбегают назад, и плачут, и заливаются вдали. Так убивается старая мать казака, выпровожая своего сына в войско. Разгульный и бодрый, едет он на вороном коне, подбоченившись и молодецки заломив шапку; а она, рыдая, бежит за ним, хватает его за стремя, ловит удила и ломает над ним руки и заливается горючими слезами. ( «Страшная месть» )
Не от пламени ли Гоголя зажегся ярчайший и самобытнейший талант на Украине — Тарас Шевченко?
Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете украинской ночи!
Всмотритесь в нее. С середины неба глядит месяц. Необъятный небесный свод раздался, раздвинулся еще необъятнее. Горит и дышит он.
Земля вся в серебряном свете; и чудный воздух и прохладнодушен, и полон неги, и движет океан благоуханий.
Божественная ночь! Очаровательная ночь!
Недвижно, вдохновенно стали леса, полные мрака, и кинули огромную тень от себя. Тихи и покойны эти пруды; холод и мрак вод их угрюмо заключен в темно-зеленые стены садов. Девственные чащи черемух и черешен пугливо протянули свои корни в ключевой холод и изредка лепечут листьями, будто сердясь и негодуя, когда прекрасный ветреник — ночной ветер, подкравшись мгновенно, целует их.
Весь ландшафт спит. А вверху все дышит, все дивно, все торжественно. А на душе и необъятно, и чудно, и толпы серебряных видений стройно возникают в ее глубине. ( «Майская ночь» )
Божественная ночь! Очаровательная ночь! ( «Майская ночь» )
И вдруг все ожило: и леса, и пруды, и степи. Сыплется величественный гром украинского соловья, и чудится, что и месяц заслушался его посереди неба. . . ( «Майская ночь» )
И какой же русский не любит быстрой езды?
. . . И какой же русский не любит быстрой езды? Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда: «Чёрт побери все!» — его ли душе не любить ее? Её ли не любить, когда в ней слышится что-то восторженно-чудное? . . . Эх, тройка, птица-тройка, кто тебя выдумал? Знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнемгладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать вёрсты, пока не зарябит тебе в очи…
Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несёшься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, всё отстаёт и остаётся позади…
И что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях? Эх, кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жилке? . . Русь, куда ж несёшься ты? дай ответ. Не даёт ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо всё, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства. (Мёртвые души» , гл. XI)
. . . Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далёка тебя вижу. Бедно, разбросанно и неприютно в тебе; не развеселят, не испугают взоров дерзкие дива природы, венчанные дерзкими дивами искусства, — города с многооконными, высокими дворцами, вросшими в утёсы, картинные дерева и плющи, вросшие в домы, в шуме и вечной пыли водопадов; не опрокинется назад голова посмотреть на громоздящиеся без конца над нею и в вышине каменные глыбы…
Открыто-пустынно и ровно все в тебе… Но какая же непостижимая, тайная сила влечёт к тебе? Почему слышится и раздаётся немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей длине и ширине твоей, от моря до моря, песня? Что в ней, в этой песне? Что зовёт, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки болезненно лобзают и стремятся в душу, и вьются около моего сердца? Русь! чего же ты хочешь от меня? Какая непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты так, и зачем всё, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи? . .
Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И грозно объемлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь во глубине моей; неестественной властью осветились мои очи. . . У! какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь!. . «Мёртвые души» , гл. XI
Из речи Тараса Бульбы к казакам: «Нет уз святее товарищества! Отец любит свое дитя, мать любит свое дитя, дитя любит отца и мать; но это не то, братцы: любит и зверь свое дитя. Но породниться родством по душе, а не по крови, может один только человек.
Бывали и в других землях товарищи, но таких, как в русской земле, не было таких товарищей.
Вам случалось не одному помногу пропадать на чужбине; видишь: и там люди! также божий человек, и разгворишься с ним, как со своим; а как дойдет до того, чтобы поведать сердечное слово, видишь: нет, умные люди, да не те; такие же люди, да не те! Нет, братцы, так любить, как русская душа, — любить не то, чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал бог, что ни есть в тебе, а!. . » — сказал Тарас и махнул рукой, и потряс седою головою, и усом моргнул, и сказал:
«Нет, так любить никто не может! Знаю, подло завелось теперь на земле нашей: думают только, чтобы при них были хлебные стоги, скирды да конные табуны их, да были бы целы в погребах запечатанные меды их; перенимают чёрт знает какие бусурманские обычаи; гнушаются языком своим: свой с своим не хочет говорить; свой своего продаёт, как продают бездушную тварь на торговом рынке.
Милость чужого короля, да и не короля, а паскудная милость польского магната, который желтым чоботом своим бьет их в морду, дороже для них всякого братства; но и у последнего подлюки, каков он ни есть, хоть весь извалялся он в саже и в поклонничестве, есть и у того, братцы, крупица русского чувства. И проснется оно когда-нибудь, и ударится он, горемычный, об полы руками; схватит себя за голову, проклявши громко подлую жизнь свою, готовый муками искупить позорное дело.
Пусть же знают они все, что такое значит в Русской земле товарищество. Уж если на то пошло, чтобы умирать, так никому ж из них не доведется так умирать!. . Никому, никому!. . Не хватит у них на то мышиной натуры их!» ( «Тарас Бульба» )
Что почувствовал старый Тарас, когда увидел своего Остапа? Что было тогда в его сердце?
Он глядел на него из толпы и не проронил ни одного движения его. Они приблизились уже к лобному месту. Остап остановился. Ему первому приходилось выпить эту тяжелую чашу. Он глянул на своих, поднял руку вверх и произнес громко: «Дай же Боже, чтобы все, какие тут ни стоят еретики, не услышали, нечестивые, как мучится христианин! чтобы ни один из нас не промолвил ни одного слова!»
После этого он приблизился к эшафоту. «Добре, сынку, добре!» сказал тихо Бульба и уставил в землю свою седую голову.
Палач сдернул с него ветхие лохмотья; ему увязали руки и ноги в нарочно сделанные станки. . . не будем смущать читателей картиною адских мук, от которых дыбам поднялись бы их волоса. Они были порождение тогдашнего грубого, свирепого века, когда человек вел еще кровавую жизнь одних воинских подвигов и закалился в ней душою, не чуя человечества. Напрасно некоторые, немногие, бывшие исключениями из века, являлись противниками сих ужасных мер. Напрасно король и многие рыцари, просветленные умом и душой, представляли, что подобная жестокость наказания может только разжечь мщение казацкой нации.
Но власть короля и умных мнений была ничто перед беспорядком и дерзкою волею государственных магнатов, которые своею необдуманностью, непостижимым отсутствием всякой дальновидности, детским самолюбием и ничтожною гордостью превратили сейм в сатиру на правление. Остап выносил терзания и пытки, как исполин. Ни крика, ни стону не было слышно даже тогда, когда стали перебивать ему на руках и ногах кости, когда ужасный хряск их послышался среди мертвой толпы отдаленными зрителями, когда панянки отворотили глаза свои, — ничто похожее на стон не вырвалось из уст его, не дрогнулось лицо его. Тарас стоял в толпе, потупив голову и в то же время гордо приподняв очи, и одобрительно только говорил: «Добре, сынку, добре!»
Но, когда подвели его к последним смертным мукам, казалось, как будто стала подаваться его сила. И повел он очами вокруг себя: Боже! всё неведомые, всё чужие лица! Хоть бы кто-нибудь из близких присутствовал при его смерти! Он не хотел бы слышать рыданий и сокрушений слабой матери или безумных воплей супруги, исторгающей волосы и биющей себя в белые груди; хотел бы он теперь увидеть твердого мужа, который бы разумным словом освежил его и утешил при кончине. И упал он силою и воскликнул в душевной немощи: «Батько! где ты? Слышишь ли ты? » «Слышу!» раздалось среди всеобщей тишины, и весь миллион народа в одно время вздрогнул. ( «Тарас Бульба» )
Чубатый Тарас Никого не щадил. . . Я слышу Полуночным часом, Сквозь двери: — Андрий! Я тебя породил!. . — Доносится голос Тараса. Прекрасная панна Тиха и бледна, Распущены косы густые, И падает наземь, Как в бурю сосна, Пробитое тело Андрия. . . Михаил Светлов
Родился будущий писатель 20 марта (1 апреля) 1809 г. в местечке Великие Сорочинцы Миргородского уезда Полтавской губернии в семье помещика. Назвали его Николаем в честь чудотворной иконы святого Николая, хранившейся в церкви села Диканька.
У Гоголей было свыше 1000 десятин земли и около 400 душ крепостных. Предки писателя со стороны отца были потомственными священниками, однако уже дед Афанасий Демьянович оставил духовное поприще и поступил в гетмановскую канцелярию; именно он прибавил к своей фамилии Яновский другую - Гоголь, что должно было продемонстрировать происхождение рода от известного в украинской истории 17 в. полковника Евстафия (Остапа) Гоголя (факт этот, впрочем, не находит достаточного подтверждения).
Отец писателя, Василий Афанасьевич Гоголь-Яновский (17771825), служил при Малороссийском почтамте, в 1805 г. уволился с чином коллежского асессора и женился на Марии Ивановне Косяровской (1791 -1868), происходившей из помещичьей семьи.
По преданию, она была первой красавицей на Полтавщине. Замуж за Василия Афанасьевича она вышла четырнадцати лет. В семье, помимо Николая, было еще пятеро детей.
Жизнь в деревне до школы и после, в каникулы, шла в полнейшей обстановке малорусского быта, как панского, так и крестьянского. В этих впечатлениях был корень позднейших малорусских повестей Гоголя, его исторических и этнографических интересов; впоследствии из Петербурга Гоголь постоянно обращался к матери, когда ему требовались новые бытовые подробности для его повестей. Влиянию матери приписывают задатки религиозности, впоследствии овладевшей всем существом Гоголя.
В возрасте десяти лет Гоголя отвезли в Полтаву для приготовления к гимназии, к одному из местных учителей; затем он поступил в Гимназию высших наук в Нежине (с мая 1821 по июнь 1828), где был сначала своекоштным, потом пансионером гимназии. Гоголь не был прилежным учеником, но обладал прекрасною памятью, за несколько дней готовился к экзаменам и переходил из класса в класс; он был очень слаб в языках и делал успехи только в рисовании и русской словесности.
В плохом обучении была, по-видимому, виновата и сама гимназия высших наук, на первое время не слишком хорошо организованная; например, преподаватель словесности был поклонник Хераскова и Державина и враг новейшей поэзии, в том числе и Пушкина. Недостатки школы восполнялись самообразованием в кружке товарищей, где нашлись люди, разделявшие с Гоголем литературные интересы.
Товарищи выписывали в складчину журналы; затеяли свой рукописный журнал, где Гоголь много писал в стихах. С литературными интересами развилась и любовь к театру, где Гоголь, уже тогда отличавшийся необычным комизмом, был самым ревностным участником (ещё со второго года пребывания в Нежине).
Отец Гоголя, Василий Афанасьевич Гоголь, умер, когда сыну было 15 лет. Полагают, что сценическая деятельность отца, который был человек веселого характера и замечательный рассказчик, не осталась без последствий и определила интересы будущего писателя, у которого рано проявилась склонность к театру.
Смерть отца была тяжёлым ударом для всей семьи. Заботы о делах ложатся и на Гоголя; он дает советы, успокаивает мать, должен думать о будущем устройстве своих собственных дел. К концу пребывания в гимназии он мечтает о широкой общественной деятельности, которая, однако, видится ему вовсе не на литературном поприще; без сомнения под влиянием всего окружающего, он думает выдвинуться и приносить пользу обществу на службе, к которой на деле он был совершенно неспособен. Таким образом планы будущего были неясны; но любопытно, что Гоголем владела глубокая уверенность, что ему предстоит широкое поприще; он говорит уже об указаниях провидения и не может удовлетвориться тем, чем довольствуются простые обыватели, по его выражению, какими было большинство его нежинских товарищей.
В начале 1829 г. появляется стихотворение "Италия", а весной того же года под псевдонимом "В. Алов" Гоголь печатает "идиллию в картинах" "Ганц Кюхельгартен". Поэма вызвала резкие и насмешливые отзывы Н. А. Полевого и позднее снисходительно-сочувственный отзыв О. М. Сомова (1830 г. ), что усилило тяжелое настроение Гоголя.
В конце 1829 г. ему удается определиться на службу в департамент государственного хозяйства и публичных зданий Министерства внутренних дел. С апреля 1830 до марта 1831 г. служит в департаменте уделов (вначале писцом, потом помощником столоначальника), под началом известного поэта-идиллика В. И. Панаева. Пребывание в канцеляриях вызвало у Гоголя глубокое разочарование в "службе государственной", но зато снабдило богатым материалом для будущих произведений, запечатлевших чиновничий быт и функционирование государственной машины. .
В этот период выходят в свет "Вечера на хуторе близ Диканьки" (1831 -1832). Они вызвали почти всеобщее восхищение.
Верх гоголевской фантастики - "петербургская повесть" "Нос" (1835; опубликована в 1836 г. ), чрезвычайно смелый гротеск, предвосхитивший некоторые тенденции искусства ХХ в.
Контрастом по отношению к и провинциальному и столичному миру выступала повесть "Тарас Бульба", запечатлевшая тот момент национального прошлого, когда народ ("казаки"), защищая свою суверенность, действовал цельно, сообща и притом как сила, определяющая характер общеевропейской истории.
Осенью 1835 г. он принимается за написание "Ревизора", сюжет которого подсказан был Пушкиным; работа продвигалась столь успешно, что 18 января 1836 г. он читает комедию на вечере у Жуковского (в присутствии Пушкина, П. А. Вяземского и других), а в феврале-марте уже занят ее постановкой на сцене Александрийского театра. Премьера пьесы состоялась 19 апреля. 25 мая - премьера в Москве, в Малом театре.
«Ревизор» имел необычайное действие: ничего подобного не видела русская сцена; действительность русской жизни была передана с такою силой и правдой, что хотя, как говорил сам Гоголь, дело шло только о шести провинциальных чиновниках, оказавшихся плутами, на него восстало все то общество, которое почувствовало, что дело идёт о целом принципе, о целом порядке жизни, в котором и само оно пребывает. Но, с другой стороны, комедия встречена была с величайшим энтузиазмом теми лучшими элементами общества, которые сознавали существование этих недостатков и необходимость обличения, и в особенности молодым литературным поколением, увидевшим здесь ещё раз, как в прежних произведениях любимого писателя, целое откровение, новый, возникающий период русского художества и русской общественности.
В июне 1836 г. Гоголь уезжает из Петербурга в Германию (в общей сложности он прожил за границей около 12 лет). Конец лета и осень проводит в Швейцарии, где принимается за продолжение "Мертвых душ". Сюжет был также подсказан Пушкиным. Работа началась еще в 1835 г. , до написания "Ревизора", и сразу же приобрела широкий размах. В Петербурге несколько глав были прочитаны Пушкину, вызвав у него и одобрение и одновременно гнетущее чувство.
В ноябре 1836 г. Гоголь переезжает в Париж, где знакомится с А. Мицкевичем. Затем переезжает в Рим. Здесь в феврале 1837 г. , в разгар работы над "Мертвыми душами", он получает потрясшее его известие о гибели Пушкина. В приступе "невыразимой тоски" и горечи Гоголь ощущает "нынешний труд" как "священное завещание" поэта.
В декабре 1838 года в Рим приехал Жуковский, сопровождавший наследника (Александра II). Гоголь был чрезвычайно обрадован приездом поэта, показывал ему Рим; рисовал с ним виды.
В сентябре 1839 г. в сопровождении Погодина Гоголь приезжает в Москву и приступает к чтению глав "Мертвых душ" - вначале в доме Аксаковых, потом, после переезда в октябре в Петербург, у Жуковского, у Прокоповича в присутствии своих старых друзей. Всего прочитано 6 глав. Восторг был всеобщий.
В мае 1842 г. "Похождения Чичикова, или Мертвые души" вышли в свет. После первых, кратких, но весьма похвальных отзывов инициативу перехватили хулители Гоголя, обвинявшие его в карикатурности, фарсе и клевете на действительность. Позднее со статьей, граничившей с доносом, выступил Н. А. Полевой. .
Вся эта полемика проходила в отсутствие Гоголя, выехавшего в июне 1842 за границу. Перед отъездом он поручает Прокоповичу издание первого собрания своих сочинений. Лето Гоголь проводит в Германии, в октябре вместе с Н. М. Языковым переезжает в Рим. Работает над 2 -м томом "Мертвых душ", начатым, по-видимому, еще в 1840; много времени отдает подготовке собрания сочинений. "Сочинения Николая Гоголя" в четырех томах вышли в начале 1843 г. , так как цензура приостановила на месяц уже отпечатанные два тома.
Трехлетие (1842 -1845), последовавшее после отъезда писателя за границу - период напряженной и трудной работы над 2 -м томом "Мертвых душ". В начале 1845 г. у Гоголя появляются признаки нового душевного кризиса. Писатель едет для отдыха и "восстановления сил" в Париж, но в марте возвращается во Франкфурт. Начинается полоса лечения и консультаций с различными медицинскими знаменитостями, переездов с одного курорта на другой: то в Галле, то в Берлин, то в Дрезден, то в Карлсбад.
В конце июня или в начале июля 1845 г. , в состоянии резкого обострения болезни, Гоголь сжигает рукопись 2 го тома. Впоследствии (в "Четырех письмах к разным лицам по поводу "Мертвых душ" - "Выбранные места") Гоголь объяснил этот шаг тем, что в книге недостаточно ясно были показаны "пути и дороги" к идеалу.
В 1847 г. в Петербурге были опубликованы "Выбранные места из переписки с друзьями". Книга выполняла двоякую функцию - и объяснения, почему до сих пор не написан 2 -й том, и некоторой его компенсации: Гоголь переходил к изложению своих главных идей - сомнение в действенной, учительской функции художественной литературы, утопическая программа выполнения своего долга всеми "сословиями" и "званиями", от крестьянина до высших чиновников и царя.
Выход "Выбранных мест" навлек на их автора настоящую критическую бурю. Все эти отклики настигли писателя в дороге: в мае 1847 г. он из Неаполя направился в Париж, затем в Германию. Гоголь не может прийти в себя от полученных "ударов": "Здоровье мое. . . потряслось от этой для меня сокрушительной истории по поводу моей книги. . . Дивлюсь, сам, как я еще остался жив".
Зиму 1847 -1848 Гоголь проводит в Неаполе, усиленно занимаясь чтением русской периодики, новинок беллетристики, исторических и фольклорных книг - "дабы окунуться покрепче в коренной русский дух". В то же время он готовится к давно задуманному паломничеству к святым местам. В январе 1848 морским путем направляется в Иерусалим. В апреле 1848 после паломничества в Святую землю Гоголь окончательно возвращается в Россию, где большую часть времени проводит в Москве, бывает наездами в Петербурге, а также в родных местах - Малороссии.
В середине октября Гоголь живет в Москве. В 1849 -1850, Гоголь читает отдельные главы 2 -го тома "Мертвых душ" своим друзьям. Всеобщее одобрение и восторг воодушевляют писателя, который работает теперь с удвоенной энергией. Весною 1850 Гоголь предпринимает первую и последнюю попытку устроить свою семейную жизнь - делает предложение А. М. Виельгорской, но получает отказ.
В октябре 1850 Гоголь приезжает в Одессу. Состояние его улучшается; он деятелен, бодр, весел; охотно сходится с актерами одесской труппы, которым он дает уроки чтения комедийных произведений, с Л. С. Пушкиным, с местными литераторами. В марте 1851 г. покидает Одессу и, проведя весну и раннее лето в родных местах, в июне возвращается в Москву. Следует новый круг чтений 2 -го тома поэмы; всего было прочитано до 7 глав. В октябре присутствует на "Ревизоре" в Малом театре, с С. В. Шумским в роли Хлестакова, и остается доволен спектаклем; в ноябре читает "Ревизора" группе актеров, в числе слушателей был и И. С. Тургенев.
1 января 1852 г. Гоголь сообщает Арнольди, что 2 -й том "совершенно окончен". Но в последних числах месяца явственно обнаружились признаки нового кризиса, толчком к которому послужила смерть Е. М. Хомяковой, сестры Н. М. Языкова, человека, духовно близкого Гоголю. Его терзает предчувствие близкой смерти, усугубляемое вновь усилившимися сомнениями в благотворности своего писательского поприща и в успехе осуществляемого труда. 7 февраля Гоголь исповедуется и причащается, а в ночь с 11 на 12 сжигает беловую рукопись 2 -го тома (сохранилось в неполном виде лишь 5 глав, относящихся к различным черновым редакциям; опубликованы в 1855 г. ). 21 февраля утром Гоголь умер в своей последней квартире в доме Талызина в Москве.
Похороны писателя состоялись при огромном стечении народа на кладбище Свято-монастыря, а в 1931 г. останки Гоголя были перезахоронены на Новодевичьем кладбище.
В жизни Гоголя есть два эпизода, окруженных тайной: это два сожжения “Мертвых душ” — в 1845 и 1852 годах. Замысел поэмы и неудачная попытка ее продолжения неразрывно связаны с судьбой самого Гоголя, трагедией его жизни и смерти. Это глубоко ощущалось уже современниками писателя. По словам П. В. Анненкова, “Мертвые души” явились для Гоголя “той подвижнической кельей, в которой он бился и страдал до тех пор, пока вынесли его бездыханным из нее”.
Нам не даны обещанные тома, и в этом — одна из причин того пристального интереса к личности Гоголя, который не ослабевает вот уже около полутораста лет.
1845 год — один из самых тяжелых и кризисных в жизни Гоголя. Он живет за границей. С начала года его письма полны беспрестанных жалоб на ухудшающееся состояние здоровья.
Снедаемый недугами, Гоголь переезжает из города в город в поисках спасительного лечения и душевного успокоения. В начале 1845 года он живет во Франкфурте у В. А. Жуковского, в середине января едет в Париж к графу А. П. Толстому, затем снова возвращается во Франкфурт к Жуковскому, в мае-июне лечится на водах в Гомбурге, в конце июня приезжает в Веймар потом - Берлин, Дрезден, Карлсбад. . .
“ Все, где только выражалось познанье людей и души человека, от исповеди светского человека до исповеди анахорета и пустынника, меня занимало, и на этой дороге, нечувствительно, почти сам не ведая как, я пришел ко Христу, увидевши, что в нем ключ к душе человека. . . ”
К весне — началу лета 1845 года болезнь Гоголя усиливается. О его угнетенном состоянии вспоминает православный священник, духовник Жуковского, отец Иоанн (Иоаннович Базаров), в ту пору настоятель вновь учрежденной русской домовой церкви в Висбадене.
В конце мая он получил от Гоголя, жившего тогда во Франкфурте, записку: “Приезжайте ко мне причастить меня, я умираю”. Прибыв к Гоголю, отец Иоанн застал его на ногах. На вопрос, почему он считает свое положение столь опасным, Гоголь протянул ему руки и сказал: “Посмотрите! совсем холодные!”
Однако молодой священник убедил Гоголя, что он вовсе не в таком болезненном состоянии, чтобы причащаться на дому, и уговорил его приехать в Висбаден поговеть, что он и исполнил.
Будучи в доме Базарова, в кабинете хозяина, Гоголь по своей всегдашней привычке рассматривал его библиотеку. Увидев свои книги, он воскликнул чуть ли не с испугом: “Как! И эти несчастные попали в вашу библиотеку!” “Это было именно то время, — поясняет отец Иоанн, — когда он раскаивался во всем, что им было написано”.
В конце июня-начале июля разразился кризис. Как бы предчувствуя неминуемую смерть, Гоголь пишет духовное завещание, впоследствии опубликованное в книге “Выбранные места из переписки с друзьями”, и сжигает рукопись второго тома.
О самом сожжении мы почти не имеем других сведений, кроме сообщенных Гоголем в последнем из “Четырех писем к разным лицам по поводу “Мертвых душ”, напечатанных в той же книге. “Не легко было сжечь пятилетний труд, производимый с такими болезненными напряженьями, где всякая строка досталась потрясеньем, где было много того, что составляло мои лучшие помышления и занимало мою душу”.
В несомненной связи с сожжением второго тома и созданием “Завещания” находится и один неизвестный биографам Гоголя факт, имеющий исключительно важное значение: в конце июня - начале июля 1845 года Гоголь собирался оставить литературное поприще и уйти в монастырь.
Настоящим призванием Гоголя, по словам В. А. Жуковского, было монашество. “Я уверен, — писал Жуковский П. А. Плетневу в марте 1852 года из Бадена, получив известие о смерти Гоголя, — что если бы он не начал свои “Мертвые Души”, которых окончание лежало на его совести и все ему не давалось, то он давно бы был монахом и был бы успокоен совершенно, вступив в ту атмосферу, в которой душа его дышала бы легко и свободно”.
Гоголь — одна из самых аскетических фигур нашей литературы. Последнее его десятилетие проходит под знаком все усиливающейся тяги к земному претворению христианского идеала. Не давая важнейших обетов монашества, — целомудрия и нестяжания, он воплощал их в своем образе жизни.
Однако подлинный трагизм ситуации заключался в том, что монашеский склад был только одной и, вероятно, не главной стороной гоголевской натуры. Художническое начало побеждало в нем; кризис Гоголя — следствие глубочайшего внутреннего конфликта между духовным устремлением и творческим даром.
Уже с начала 1840 -х годов в письмах Гоголя начинает прорываться недовольство своим художественным творчеством и недостаточной силой его воздействия на общество; встречаются упоминания о чтении книг духовного содержания.
“Выбранными местами. . . ” Гоголь обратился с Исповедью и проповедью ко всей России. Книга была встречена враждебно критикой и большинством читающей публики. Ее осудили даже люди из ближайшего окружения Гоголя, например С. Т. Аксаков (впоследствии, правда, раскаявшийся в своих резких высказываниях).
Настороженно отнеслись к книге и церковные круги. Архиепископ Иннокентий (Иван Алексеевич Борисов), известный духовный писатель и проповедник, близкий к Гоголю (он благословил его на поездку в Иерусалим), передал свой отзыв для Гоголя в письме к М. П. Погодину:
“. . . скажите, что я благодарен за дружескую память, помню и уважаю его и люблю по-прежнему, радуюсь перемене с ним, только прошу его не парадировать набожностию: она любит внутреннюю клеть. Впрочем, это не то, чтоб он молчал. Голос его нужен, для молодежи особенно, но если он будет неумерен, поднимут на смех, и пользы не будет”.
Неудача с “Выбранными местами…” тяжело подействовала на Гоголя. Вокруг него сложилась атмосфера трагического непонимания. По словам А. М. Бухарева, в последние годы жизни Гоголь “был подавлен тяжестью своего нравственного одиночества”. И в немалой степени это было обусловлено отрицательным отношением к книге со стороны лиц, мнением которых он особенно дорожил.
В ночь с 8 на 9 февраля 1852 года Гоголь услышал голоса, говорившие ему, что он умрет. В тревоге он позвал приходского священника отца Алексия (Соколова) и хотел собороваться, но, когда тот пришел, Гоголь уже успокоился и решил отложить совершение таинства.
На следующий день он едет к Хомякову, играет там со своим маленьким крестником. 10 февраля Гоголь просит графа Толстого передать свои рукописи митрополиту Филарету, чтобы тот определил, что нужно печатать, а что не следует. Граф не принял бумаг, опасаясь утвердить в нем мысль о близкой смерти. С этого дня Гоголь перестал выезжать из дому.
В ночь с 11 на 12 февраля, в третьем часу, Гоголь будит своего слугу Семена, велит ему растопить печь в кабинете и затем сжигает бумаги. Наутро он (по запискам Тарасенкова) говорит Толстому: “Вот, что я сделал! Хотел было сжечь некоторые вещи, давно на то приготовленные, а сжег все. Как лукавый силен, вот он до чего меня довел. А я было думал разослать на память друзьям по тетрадке: пусть бы делали, что хотели”.
В понедельник и вторник первой недели поста в доме графа (на верхней половине) служили всенощную. Гоголь едва смог подняться наверх по ступеням, однако отстоял всю службу. День он провел почти без пищи, ночь - в молитве со слезами. Граф, видя, как все это изнуряет Гоголя, прекратил у себя богослужение.
Физическое состояние Гоголя в эти дни резко ухудшается: очевидцы отмечали усталость, вялость, почти полное изнеможение — отчасти следствие обострения болезни, отчасти действие поста. Со слов Толстого известно, что Гоголь принимал пищу два раза в день, но очень мало: утром хлеб или просфору, которую запивал липовым чаем, вечером — кашицу, саго или чернослив. Но всего очень понемногу. К нему приглашали знаменитейших московских докторов, однако он наотрез отказывался от лечения (14 февраля, по свидетельству Хомякова, сказал: “Надобно меня оставить, я знаю, что должен умереть”).
Граф Толстой стремился употребить все возможное для исцеления Гоголя: просил И. В. Капниста, которого Гоголь очень любил и уважал, уговорить его послушаться указаний медиков; ездил к митрополиту Филарету, чтобы тот подействовал на больного. Филарет велел передать, что “сама Церковь повелевает в недугах предаться воле врача”. Но ничего не помогало. Наконец, видя критическое положение, граф созвал консилиум, который принял решение лечить Гоголя насильно — от менингита, по диагнозу профессора А. И. Овера.
С Гоголем обращались как “с сумасшедшим”, как “с человеком, не владеющим собой". Насильственное лечение, которому подвергался Гоголь, ускорило смерть. Перед кончиной он дважды соборовался и приобщался Св. Тайн. Последнюю ночь Гоголь был уже в беспамятстве. 21 февраля, в четверг, около восьми утра, его не стало.
В этот же день, сразу после кончины, стало известно о сожжении бумаг. Современники были уверены, что уничтожена рукопись второго тома “Мертвых душ”. Была названа и дата сожжения - ночь с 11 на 12 февраля. Первым публично объявил о сожжении глав второго тома Погодин в некрологе Гоголю: "Поутру он (Гоголь) сказал гр. Т(олстому): вообразите, как силен злой дух! Я хотел сжечь бумаги, давно на то определенные, а сжег главы “Мертвых душ”, которые хотел оставить друзьям на память после моей смерти”.
Он похоронен в Москве, на Новодевичьем кладбище, и на его памятнике помещены слова пророка Иеремии: «Горьким моим словом посмеюся» . По одной из версий Гоголь заснул летаргическим сном, так как после исследований останков его тела было видно, что его тело передвинулось с места. По другой версии, смерть Гоголя была ни чем иным, как завуалированным самоубийством, интерпретируемым церковью как подвиг спиритуализма — торжество духа над плотью.
Растущий интерес к личности Н. В. Гоголя и к его творческой деятельности объясняется не столько 200 летием со дня рождения, сколько актуальностью его мыслей и предвидений.
«Бывает время, — писал он, — когда нельзя иначе устремить общество или даже все поколение к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости» .
Чего-чего, а мерзостей было предостаточно во времена Гоголя, но, к сожалению, его «герои» , плодящие оные мерзости, оказались живучими и в наши дни. А буйство их мерзостей перешло границы возможного и возведено в степень приличия.
«Рыба гниет с головы» — твердит народная поговорка, а Николай Васильевич ее доходчиво конкретизирует: «старайтесь только, чтобы сверху было все честно, снизу будет честно само собой» .
Но вернемся к гоголевским героям. 1. О руководителе государства «Это лицо, которое уже должно жить другою жизнью, нежели обыкновенный червь. Он должен отречься от себя и от своей собственности как монах, его пищей должно быть одно благо его — счастье всех до единого в государстве» . Умно сказано и, главное, верно, но вы видите таких на постсоветском пространстве?
2. О законодательном органе «Указ, как бы он обдуман и определен ни был, есть не более как бланковый лист, если не будет желания применить его к делу… Без этого все обращается в зло. Доказательства тому — все наши тонкие плуты и взяточники, которые умеют обойти всякий указ, для которых новый указ есть только новая пожива, новое средство… бросить новое бревно под ноги человеку» . Итак, уровень правопорядка в государстве определится не количеством законов, а уровнем его моральности.
3. О правоохранительных органах «Нет даже полицейского порядка, а есть только огромная корпорация разных служебных воров и грабителей» . Что тут добавить, списано с нашей дней. Комментарии излишни.
4. О контролирующих органах «…приставить нового человека, для того чтобы ограничить прежнего в воровстве… это значит сделать двух воров вместо одного» . Короче, «вор на воре сидит и вором погоняет» да еще и кричит: «Ловите вора!»
5. О грабительской роскоши «… всем модницам, которые не могут никуда появляться в одних и тех же платьях и, не донашивая ничего, нашивают кучи нового… создали такой образ жизни необходимостью для других, что муж иной жены схватил уже из-за этого взятку с своего же брата-чиновника (и т. д. ), а становой пристав уже невольно был принужден грабить нищих и немощных» .
Сегодня это касается не только представителей слабого, но и сильного пола, вознесших себя к элитному сословию, в среде которых правилами хорошего тона стало возведение (здесь и там) дворцов, погоня за новейшими достижениями авто-, самолето-, кораблестроения и прочими многими излишествами.
До сих пор не известно ни одного сочинения Гоголя, написанного по-украински. По сообщению современника, Николая Данилевского, Гоголь выступал за упрочение и использование в литературе только русского языка: «Нам… надо писать по-русски, надо стремиться к поддержке и упрочению одного, владычного языка для всех родных нам племён. Доминантой для русских, чехов, украинцев и сербов должна быть единая святыня — язык Пушкина, какою является Евангелие для всех христиан, католиков, лютеран и гернгутеров… Нам, малороссам и русским, нужна одна поэзия, спокойная и сильная, нетленная поэзия правды, добра и красоты. Русский и малоросс — это души близнецов, пополняющие одна другую, родные и одинаково сильные. Отдавать предпочтение одной в ущерб другой, невозможно» .
Несомненно, однако, что в творчестве писателя сказались также и украинские черты. Такими считают особенности его юмора, который остался единственным образцом в своём роде в русской литературе. Украинское и русское начала счастливо слились в этом даровании в одно, в высшей степени замечательное явление.
Внеся в русский язык чарующие краски и мотивы украинской мовы, Гоголь, величайший кудесник, преобразил и собственно русский литературный язык, наполнил его паруса упругими ветрами романтики, придал русскому слову неповторимую украинскую лукавинку, ту самую «усмишку» , которая непостижимою, таинственною силою своей заставляет верить нас в то, что «редкая птица долетит до середины Днепра. . . »
Творчество Гоголя послужило материалом для создания выдающихся музыкальных произведений, таких как оперы Мусоргского, Римского. Корсакова, Чайковского, Лысенко.
Сцена из оперы "Черевички" Чайковского (первоначальное название оперы – «Кузнец Вакула» ).
Лысенко. Из оперы «Тарас Бульба»
Из оперы М. П. Мусоргского «Сорочинская ярмарка»
Римский-Корсаков Из оперы «Майская ночь»
Монолог Тараса Бульбы
Так любить никто не может
В сложное мы живем время, и именно сейчас, как никогда, актуально обращение к Гоголю, к его любви к своему родному украинскому народу, к своей обожаемой им Украине — Руси.